Сергій Трафедлюк «Хрустальная рябь наших лиц» | Публікації | Litcentr
27 Січня 2022, 22:10 | Реєстрація | Вхід

Сергій Трафедлюк «Хрустальная рябь наших лиц»

Дата публікації: 23 Грудня 2021 о 15:08 | Категорія: «Поезія» | Перегляди: 827 | Коментарів: 0
Автор_ка: Сергій Трафедлюк (Всі публікації)| Редактор_ка: Дмитро Авер'янов | Зображення: Сергій Трафедлюк


Сергій Трафедлюк, поет. Народився й живе в Севастополі. Публікувався на сайті «Полутона». Публікує тексти в Телеграм-каналі: https://t.me/trafedlyuktxt



* * *

Я пришёл домой и увидел, что в привычном озерце унитаза крутится выкуренная тобой сигаретка.

Лепестки кокона, из которого вылетела неведомая вспышка.

Значит, ты пишешь и просишь у бога потусторонних насекомых маленькой помощи.

Других богов в этот момент не существует, есть только ты и крохотные буквы на бумажке: бессмысленная тайнопись недостижимого бренда.

Где-то там, в твоей комнате, куколка приняла окончательную форму.

Я нажимаю на слив — оболочка крутится, раскрывается, расправляет крылья, наивно подражая тому, чего больше не содержит.

Раньше мне казалось, что мы с тобой тоже повторяем взмахи, движения, ласки и злость других людей, из которых когда-то вылупились.

Но нет же: я знаю, что помою руки, отгоню надоедливых собак, постучу в твою дверь — и ты мне ответишь на языке, которого не слышал ни один человек, обречённый летать под невесомой нежностью выси.


* * *

Подложив рюкзак под голову, он слишком далеко, чтобы видеть, как из его рта вместе с храпом вылетают тёплые незнакомые споры.

Ну как бы он догадался, что заснуть в парке — значит оказаться в заложниках у неповторимого наслоения тавтологий?

За закрытыми глазами ему кажется, что он потерял стыд посреди автобуса в родном Новосибирске, наставил нож на растерянного ребёнка, кричит свернуть шею маршруту, кричит, а под дутую куртку вместе с холодом залезают мысли «вот круто, в школу не пойду», кричит, а и не кричит совсем, потому что в горле залёг сугробчик слюны, кричит, а водитель сердится на опель впереди.

За что вы со мною так?

На соседней скамейке ребёнок, охваченный восторгом и мамой, косит глаз вбок и с ужасом понимает, как неодинок, как невелик, как недалёк от него здоровенный обросший тряпьем младенец со складывающимися ногами и руками. Что у него во рту? Вот интересно, бывает ли сосок прозрачным?

Хорошо спать в полуденном плену, и улитка, уверенная в цепкости охватившей его жизни, в том, что дело будет сделано, начинает подъём для переговоров: правильнее — сдаться.

Сдавайся же, пока не проснулся, пока просторные волокна тянутся со всех сторон, пока рот исторгает наружу чужеродные точки, пока младенец не доел самый вкусный на свете обед. Время есть, дорогой, и время в этом парке рассредоточилось в стволах, пока ты не проснёшься, чтобы родиться заново, — странник, бесстыдник, блик, долетевший из далёкой вспышки нежного обетованного разрушения.


* * *

Пока ты говоришь всё, что ты говоришь,

Я смотрю под ноги и понимаю: то, что казалось продолговатыми камушками на асфальте, на самом деле — слизни.

Слизни-одиночки, ползущие на открытый дождь.

Слизни, пересекающие друг друга, — бездарная вязкая арифметика.

Слизни, прижавшиеся к твёрдой влаге — где вы продолбали свои раковины?

Совсем рядом — цветок, клянусь вам, гадкий цветок коричневых тел с острым шипом на спине.

Неужели они собрались вокруг растоптанного сородича?

Я наступил в самое сердце плотоядных лепестков, но они продолжали есть,

Пока дождь не иссякнет, пока дождь не иссяк.

Глядя на них, я приподнял железный лист двадцать пять лет назад.

Там ли вы? Там.

Рядом с домом дедушки и бабушки была крытая веранда для автомобиля: протаскиваешь деревянные ворота направо, даёшь проезд нашему жигулёнку, смотришь налево — слева маленький сад на три вишни, прилепившийся к дому, смотришь направо — шеренги картошки, прямо — в дырявом тоннеле нависшего винограда — подъезд к дому, а на земле — ржавые листы, жигулёнок едет по выгнутым пластинам, будто перекатывается по набитому опухолями матрасу, и вот останавливается, и вот стоит, а однажды отъехал, и я заглянул под листы — а там в сокровенных пещерах кишели слизни, вжимались пузами в землю, тёрлись спинами о ржавчину, говорили своё, говорили своё — не видели мир.

И меня не видели — я ведь обитал на каменной толстой стене: она защищал наш дом от школьного стадиона, где носились крики, удары, рекорды. Я взбирался на спину стены и совершал хождение из одного конца в другой, останавливаясь на каждом квадратном столбе — одни были с плоской шляпкой, другие с шляпкой грибной. Я обладал бесценным правом выбрать, где посидеть, где постоять, задрав ногу цаплей, нырнуть ли в ветви айвы, застыть ли на краю дозволенного мира, на самом его углу — глядя на седые растрёпанные тополя, и тут же бежать обратно — вдруг на дороге заметят.

Власть пребывала в моих руках, если они не были заняты малиной или черешней.

Воля имела чёткую границу, сложенную в камне, выкрашенную в белый, непресекаемую ни за что на свете — и я был её одинокий стражник в шортиках и панамке на светлую голову.

Я нарушил кордон только однажды — спрыгнул на ту сторону, в жаркую сухоту, и впервые выросло вверх кольцо для баскетбола, а кусты кизила стали мне по плечо. Добежать до противоположного края стадиона можно было разве что к закату. О да, я подготовился, я тщательно выбрал момент, я выгадал всё до секунды — и сложилось так, как я и хотел.

Я оглядывал свои владения: здесь меня точно не найдут.

Мир, созданный пару мгновений назад, был ласков, велик и безлюден.

Я вижу его до сих пор, когда закрываю уши — и время слизывает меня с заплаканного лица земли.


* * *

Вот, посмотри: это моё, но и это тоже моё

Свиваются слепни у стен торгового центра в воздушном кульке

Манекены привязаны верёвками, но платья на ветру волнуются, как перед премьерой

Чёрно-белый тигр, луг в цветах, сброд бабочек — всё безобъёмно и легко плывёт по пустой улице Гоголя

Мир заново всходит на свет из головной боли

Из грота выводят ребёнка, на руках его плачущий меч и сто капилляров, разрубленных свежей бумагой

Всюду разоткнуты рифмы, но чтобы найти закладки, нужно писать в телеграм-канал со стены во дворе, и письмо не отменишь

Нужно ли знать злое зияние трещин
Горькую их начинку?

Две девочки с косоглазием болтают ногами на заднем сиденье троллейбуса: один глаз смотрит на меня, второй глаз на сестру, третий глаз ослеп от белого жара, четвёртый глаз видит мир, чистый от образов, возникающий на ветру


* * *

Больше всего это похоже на вечную жизнь
Подростки и пенсионеры
Рассыпаны ветром по пляжу
Споры об аниме
Рассказы о реанимации
Кто усомнится в том, что всё будет так сохраняться и дальше
Полотенца иссохнут и рассыпятся в песок
Дигитальное море испарится и дымкой повиснет на горизонте голов
Будущее не позволяет себе сомнений
Я сомневаюсь лишь в том, что душа отделима от спин
Обгоришь — и она сойдёт белесой плёнкой
Но мы останемся — старые, сильные, зрящие
Мы дождёмся, пока внуки научатся говорить без мата
Пока все косточки пляжных персиков слив абрикосов не прорастут и нам не воздвигнут дом
На вечную жизнь это похоже больше, чем любая из религиозных догм
Похоже, это она и есть
Прямо здесь
В оставшемся за спиной флаге невозможной страны, где откроешь паспорт, а там — только хрустальная рябь наших глупых блаженных лиц 



0 коментів

Залишити коментар

avatar